Ив Марам Внутри психопатии. Предисловие и глава первая

                                                                                                       

                                                                       Посвящается Альберту Бодингеру (1924 – 2009)

Но как насчет пустого пространства в нашей душе? Как кто-то может быть заинтересован в пустом пространстве нашей души? Как кого-то может волновать пустота? У природы есть «ужасающий vaccui», мы, как часть природы, всегда избегаем любого вакуума. Но может так оказаться, я думаю о существующих недостатках души, что даже пустые пространства важны для психологии. Важно, чтобы мы могли видеть их в наших собратьях-людях и реагировать в соответствии с этим, не став одураченными их очарованием, не отрицая их, а принимая их в расчет. Но даже важнее видеть эти пустые пространства в нас самих и не дурачить себя, отрицая их.

                                                Опустошенная душа. О природе психопата. Адольф Гуггенбюль-Крейг

«Я сейчас нахожусь в той фазе, когда я оглядываюсь назад и многие вещи значат гораздо меньше, чем раньше. Проблема была в том, что мне всегда недоставало сознания. Я был движим эго и самоориентирован на свою карьеру. Я в итоге решил, что нет необходимости смотреть дальше. Я был солипсистом».

                                                   Альберт Бодингер, 26 августа, 2009

 

                                                                                Предисловие.

          Идея провести градацию в определении психопатии, что является центральной темой этой книги, возникла в соединении моего личного и профессионального опыта. Искрой, которая воспламенила этот процесс, был мой опыт проживания смерти моего отца, когда я начала осознавать связь между аспектами его личности и моей работы. Если конкретнее, то моя профессия судебно-медицинского психолога, работающего в тюрьмах и предоставляющего терапию преступникам, представляет мое введение в психопатию с этой перспективы. С уходом моего отца мое любопытство в отношении психопатии стало личным, что породило более широкий запрос и более глубокое понимание этой интригующей и сложной черты.

          В этой книге я фокусируюсь на феноменологическом, качественном аспекте психопатии – чувстве, что что-то глубоко внутри просто отсутствует, как это впервые было сформулировано юнгианским аналитиком и автором, Адольфом Гуггенбюлем-Крейгом. Этот подход заметно отличается от причинно-следственного акцента, так хорошо представленного многими теориями, и вместо этого приглашает исследовать архетипическое измерение идеи психопатии и нашего понимания этой черты характера.

          Я боролась с решением использовать подробную личную информацию для того, что по сути представляет собой исследование случая. Мое финальное решение сделать это включало как минимум две причины. Тот факт, что что-то отсутствовало в личности моего отца и в наших отношениях – психопатические дыры Адольфа-Гуггенбюля Крейга, как он их называл – на самом деле освободило меня и сделало возможным поделиться подробностями с откровенностью, что иначе я бы больше хранила втайне. Хотя мой отец, Альберт, и я в какой-то степени изобрели свою собственную версию интимных отношений, по крайней мере в конце его жизни, я осталась навсегда неспособной чувствовать безопасную связь с моим отцом, к которой я стремилась. Как результат его решительного воздержания от традиционной детско-родительской связи, я могу анализировать и обсуждать его личность с объективностью таким образом, каким я никогда не смогла бы в отношении, например, своей матери, потому что с ней я бы пыталась ее защитить. Эта реальность одновременно и болезненная, и освобождающая с точки зрения возможности исследовать и поделиться деталями истории моего отца – для общего блага. Со всем должным уважением к нему и к предкам, предоставление истории характера Альберта для тщательного изучения в той точке, в которой он не сможет это оспорить, чувствуется почему-то уместным – может быть даже компенсаторно – с первостепенной целью внести позитивный вклад в наше понимание психопатии. Я надеюсь, что конец оправдает средство.

          Я колеблюсь сказать, что это книга о моем отце, но в каком-то отношении так и есть. Голая правда мира заключена в том, что на каком-то уровне личное всегда находится в центре нашего жизненного опыта, как мы собираем его и понимаем его. В нас всех есть такое обширное измерение, охватывающее личное, профессиональное и коллективное.

Глава 1. Психопатия: профессиональный, личный и коллективный взгляд

          Эта книга объединяет семь разных подходов к понятию психопатии в ответ на несколько довольно различных аспектов моей собственной личной и профессиональной жизни, которые начали становиться связанными: концепции судебно-медицинской психологии, мой отец и наши отношения, юнгианские идеи, клинические отсылки, мифологический материал и культурные наблюдения. Переплетение этого содержания открыло возможность расширенного значения и потенциально практического применения «психопатии» через концептуализацию этого понятия при помощи градиента.

          Сопоставление моего жизненного опыта, и профессионального, и другого, создало это градиентное восприятие психопатии. Мой энтузиазм в отношении идеи континуума психопатии начал возникать даже до того, как я осознала связь с моим отцом, Альбертом. Мое признание, что тема психопатии, которая была на переднем плане моей работы в судебно-медицинской психологии и исследований в течение десятилетий, была в той же степени и о моем отце (и в более широком смысле обо мне) пришло ко мне в размышлениях после его смерти – случайное открытие, которое получило развитие в контексте моей более ранней работы в криминалистике.

          Как психолог, я использую необычное сочетание теоретических подходов и практики. Юнг и мир глубинной психологии всегда ощущались как домашний очаг и дом для меня. Я никогда не представляла себя берущей интервью у заключенных в тюрьме на их территории, проводящей оценку рисков или пишущей клинические заключения для зала суда, не говоря уже о том, чтобы свидетельствовать о своих выводах. Однако мой муж чисто судебно-медицинский психолог, поэтому через него я познакомилась с этой областью, столь отличной от моей первоначальной позиции, а затем стала профессионально активной в этом качестве. Эта работа включала в себя посещение государственных тюрем для интервьюирования заключенных и проведения психологической оценки чтобы оценить риск их повторного сексуального насилия, затем написания отчетов, которые могли быть использованы в суде, зависящем от моих находок.

       Психическая атмосфера всего этого процесса в области судебно-медицинской психологии представляет собой водоворот теневых аспектов, начиная от давления, присущего патриархальной структуре исправительных учреждений и залов судебных заседаний, до странного контекста и рамок для общения с этими людьми – нашими вынужденными клиентами, – которые приходят на собеседование, которого не хочет ни один здравомыслящий человек, иногда в кандалах, встревоженные и настороженные, вынужденные хозяева наших навязчивых, поверхностных визитов. Я ничего не имею против клинических интервью в учреждениях, на самом деле, они мне даже нравятся. Хотя лабиринтовый бюрократический процесс получения персонального разрешения войти фрустрирует, есть что-то удовлетворяющее в заполнении входных требований и путешествий по закрытым, хорошо охраняемым территориям – от зловещих ворот с решётками и массивных участков с колючей проволокой до вездесущих камер наблюдения и периодических идентификационных экранов, – чтобы наконец встретиться со своим тщательно забаррикадированным (иногда в наручниках) клиентом, о котором я читала в толстых папках с документами, составляющих его личное дело.

          Немного воображения (и амплификаций), и мой опыт посещения этих заключенных в местах, где они живут, напоминает мне Персефону, проходящую через Аид. Но как только мы встречаемся, и несмотря на жесткие обстоятельства и окружение, я нахожу эти разные, замученные души такими же восприимчивыми к моему присутствию, как и все остальные. Нас сводит вместе своего рода взаимная договоренность; у каждого из нас есть работа, и каждый из нас выполняет свои обязанности в соответствии с назначением. Я обращаюсь к ним, чтобы выполнить задание, которое меня послали выполнить, но, несмотря на рамки структурированного собеседования, я приношу с собой свой глубинный подход и понимание психики, так что это тоже часть нашей встречи.

          Хотя моя работа включает в себя попытки вытянуть из них правду, заявления этих заключенных о преступлениях, за которые они были осуждены, настолько последовательно сфабрикованы, что мое признание этого фактора в качестве оговорки, по иронии судьбы, дает нам возможность искренне общаться. Как говорится, тюрьмы битком набиты невинными. Однако истории, которые рассказывают эти заключенные, как только они начинают раскрываться, представляют собой уникальный жанр трагической поэзии. Их жизни, будучи насыщенными и запутанными драмами падения, вызывают отвращение, и, по крайней мере, с моей точки зрения, часто пробуждают сильные чувства.

          В дополнение к судебно-медицинской работе психолога в тюрьмах, я также провела значительную индивидуальную терапию с пациентами, имеющими разные криминальные истории. Я всегда чувствовала определенную степень близости с этой популяцией, которую я никогда до конца не понимала. У меня нет криминальной истории или сознательных склонностей. Я провела годы в предположении (заблуждении), что причина моего расположения к этой клиентуре заключалась просто в логистике — контрактах и рекомендательных группах, связанных с испытательным сроком и условно-досрочным освобождением, удачном стечении обстоятельств, а также в ограничениях, связанных с моей другой работой и требованиями к графику. Однако соединение в одной точке моей работы как судебно-медицинского психолога, размышления о моем отце после его смерти и мои юнгианские исследования заставили меня осознать, что за этим “совпадением” кроется нечто большее, чем простая логистика. Мое осознание медленно развивалось и углублялось, превращаясь в признание моей давней идентификации с архетипом заключенного – осознание, которое образовало важную часть паззла по мере того, как я постепенно формировала новое понимание психопатии.

          Я обнаружила, что мой опыт этой странной идентификации с архетипом заключенного изменился вслед за смертью моего отца. Только его внезапное и относительное отсутствие привлекло мое внимание к неуловимой силе присутствия архетипа заключенного в нем – и во мне.

         Почти сразу я заметила, что тюрьмы стали менее привлекательны, а заключенные, с которыми меня посылали беседовать, были всего лишь мужчинами, лишенными блеска фантазии. В тот момент я начала осознавать масштаб своих собственных проекций вокруг архетипа заключенного и почувствовала внутренний сдвиг, когда мой комплекс начал растворяться. Я начала интегрировать своего собственного внутреннего преступника, раненую фигуру анимуса, которая постоянно преследовала меня во сне и за его пределами. Внешние проявления этого существа были просто менее интересны, не несли в себе такого мощного заряда. Я никогда раньше не ассоциировала моего отца ни в каком аспекте с моей тягой к заключенным или преступникам; даже сама мысль об этом казалась странной. Он не был ни тем, ни другим.

     Мой отец не был преступником в юридическом смысле, но он, безусловно, был искусен в совершении сердечных преступлений. Альберт бросил пятерых жен, троих родных детей и двоих приемных, расторгнув брак, который длился 27 лет, внезапно, без записки и без оглядки. Он оставил за собой длинный след из разбитых сердец, и когда он наконец покинул этот мир, то ушел на своих собственных условиях – так, как жил всегда. В грандиозном финале своей жизни, несмотря на физический дискомфорт, ему снова удалось уйти относительно невредимым, на этот раз в вечный закат, который он, казалось, нарисовал сам. Он не дал никаких объяснений своей явной поглощенностью собой на протяжении всей жизни, и последний разговор, который показался мне крайне важным, чтобы помочь ему примириться со своим прошлым (или это было про мое прошлое?), остался навсегда невысказанным. Его подход к собственной смерти был таким же односторонним, как и выбранный им образ жизни; он перестал есть и пить, отказался от всех лекарств и вмешательств в его болезнь Паркинсона, нерегулярное сердцебиение и запущенный рак предстательной железы и пожертвовал свое иссохшее тело Калифорнийскому университету, медицинской школе Сан-Диего. Таким образом, он завершил эту последнюю главу своей жизни со свойственной ему строгостью и односторонностью, настолько близко к полному отсутствию сентиментальности, насколько это было возможно в его обстоятельствах.

          До того, как Альберт заболел, я уже начала изучать и писать о психопатии. Что меня поразило изначально, так это то, насколько категорично большинство моих коллег-криминалистов отнесли это понятие к категории поведения, которая к ним однозначно неприменима. С точки зрения Юнга, овладение собственной тенью – внутренними невостребованными, нежелательными установками, чертами характера, поведением и склонностями каждого человека – имеет основополагающее значение для становления более целостного, индивидуального, истинного "я". Психопатия, по-видимому, относится к области теневого содержания, но с отличием, понятым мной из объяснения юнгианского аналитика и писателя Гуггенбюля-Крейга, который описал психопатию как лакуны – пустые карманы или бреши в душе. Эта юнгианская точка зрения начала влиять на мои представления о психопатии, которую я изучала в основном с точки зрения судебной медицины, помогая мне понять моего отца и найти смысл и ценность в своем самом суровом жизненном опыте. Хотя я видела ценность судебно-медицинских исследований по этой теме, эта точка зрения казалась мне неполной. Определение психопатии, предложенное Гуггенбюлем-Крейгом, расширило рамки моего понимания и стало более созвучным моему жизненному опыту, как личному, так и профессиональному. В некоторых криминалистических кругах, по-видимому, проявлялся повышенный энтузиазм по поводу идентификации избранной группы индивидов как психопатов, с некоторыми оговорками, подлежащими обсуждению, но в конечном счете не имеющей абсолютно никакого отношения к самим экспертам или к большинству из нас. Соответствующее исследование четко объяснило эту резкую дихотомию, выявив различные характеристики –включая склонность к ужасающе бессердечному насилию – этого, по сути, отдельного подвида. Основываясь на своем опыте проведения собеседований в тюрьмах и работы с клиентами, проходящими судебную терапию, я не была уверена в таком четком разделении "или-или " между психопатическими качествами характера этих людей и всех остальных. Скорее, я воспринимала целый спектр человеческих черт, даже среди криминального населения. Хотя есть очевидные, редкие личности на крайнем конце шкалы психопатии, я чаще замечала сочетание человечных и бесчеловечных качеств в людях, как в своей профессиональной жизни, так и за ее пределами. С юных лет (возможно, даже с тех пор, как мой отец бросил меня в возрасте двух лет), я была восприимчива к двойственности в людях, которая также, казалось, менялась – по крайней мере, у большинства из нас, людей. Поскольку психопатия казалась мне по своей сути столь же изменчивой, как и сама природа человека, я сочла окончательное теоретизирование судебных экспертов подозрительным (хотя, надо признать, обнадеживающее своей крайней точностью). Более того, сторонники этой точки зрения "или-или " излучали явное и преувеличенное спокойствие, будучи на безопасном конце охоты на ведьм, что заставило меня усомниться в их выводах как в менее объективных. Из того немногого, что я знала неофициально, а также из того, что я поняла из работ Гуггенбюля-Крейга, эти люди тоже были не без собственных лакун – не более, чем все остальные. Как писал Гуггенбюль-Крейг: “У всех нас есть психопатичные стороны, которые мы пытаемся компенсировать. Меня больше всего волнует то, чтобы мы признавали то, как мы компенсируем свою психопатию, как мы компенсируем свои лакуны, так как я принимаю за данность, что никто из моих читателей не считает себя одним из святых".

          После смерти Альберта я с новой остротой начала осознавать связь между моим отцом и моим интересом к психопатии и думать, что обе истории могут меня чему-то научить, послужить моей психике в каком-то широком смысле, способствовать исцелению или оказаться полезными для помощи другим. Я предвидела, что это довольно грандиозное событие могло бы стать частью его наследия, поскольку, он стал больше жизни, оставив его. Оглядываясь назад, я понимаю, что эта великодушная перспектива также предполагает инфляцию с моей стороны (по иронии судьбы, перекликающейся с его), но это также помогло мне начать писать.

          То, что я пишу об Альберте, о психопатии, предложило исцеляющую компенсацию, которая возникла в процессе творчества, потенциально сохранив мои оптимистичные воспоминания о нем в надежде, что я смогу извлечь что-то хорошее из всего его существования, включая очевидные недостатки его характера. Писательство было благословенно привычной работой, c необходимой структурой, чтобы удержать мое дикое горе и упорядочить мои размышления о его жизни и наших отношениях. Хотя тема моего отца была личной, успокаивающая объективность была необходима, чтобы передать кричащие противоположности в его личности: как его непоследовательность одновременно очаровывала и ранила меня, и как мои отношения с ним помогли понять и расширить мое понимание психопатии, особенно когда я размышляла о почти четырех десятилетиях нашей жизни, которую мы разделили друг с другом, и как я оплакивала его кончину. Катарсис от написания книги заставил меня почувствовать, что в страданиях, которые он вызывал, есть смысловое измерение и польза, и в то же время это помогло облегчить боль от потери его навсегда. Было бы практически невозможно осуществить этот проект, пока он был жив, и не только из-за его неприятного присутствия. Его смерть принесла мне дар понимания, который я смогла обрести только в ретроспективе – с безопасного расстояния. Взгляд в прошлое, по-видимому, дает уникальную возможность исследовать противоположности, содержащиеся в нашем жизненном опыте, с беспрецедентной ясностью и осознанностью. После того, как я начала писать, я просмотрела десятки семейных альбомов, чтобы отобрать фотографии моего отца. В процессе работы я заново открыла для себя его игривую, любящую связь с моими детьми на протяжении всего их взросления, о которой я почти забыла в суровых обстоятельствах конца его жизни, когда он боролся с опустошающей болезнью Паркинсона. Это позитивное впечатление радикально отличалось от его психопатических дыр. И то, и другое было правдой. Мой опыт двойственной реальности личности Альберта вкупе с моим профессиональным опытом и юнгианскими исследованиями начали складываться в теорию психопатии, определение которой было пересмотрено после моего ознакомления с этим понятием в судебной медицине.

          В радикально разнообразном содержании, представленном в этой книге, есть общая смысловая нить – от краткой биографии моего отца до личных анекдотических материалов, вечных мифологических отсылок и примеров из современной культуры и психологии. Все они предлагают идеи о психопатии, которые приглашают нас подвергнуть сомнению наш язык и точку зрения на этот предмет и улучшить наше понимание и реакцию на эти характеристики, как у других людей, так и у нас самих, будь то в диагностических и клинических целях или для нашей собственной внутренней работы и взаимоотношений.

На мои размышления о понятии психопатии изначально сильнее всего повлияли мои впечатления от судебного процесса. Я заметила резонанс между реакцией общественности на сексуальных преступников и моими представлениями о поляризованном мышлении. Я не связывала свою концепцию психопатии каким-либо конкретным образом с моим отцом до тех пор, пока он не умер, когда я смогла поразмыслить и проанализировать любопытные пробелы в наших отношениях, в его характере и в моем, а также раненую любовь, которая каким-то образом все же выжила. После смерти Альберта, когда я изо всех сил пыталась осмыслить его поведение на протяжении всей жизни и интегрировать его влияние на меня, мое осознание того, что я узнала о психопатии в академической и профессиональной среде, начало сливаться с ее значением для меня лично. С этого момента мои представления о том, как разыгрывается психопатия на коллективном уровне, расширились. Одной из подсказок, указывающих на эту общую нить, было сходство моей интенсивной внутренней реакции на инстинктивном уровне с отсутствием эроса, которое я стала воспринимать как признак психопатии, где бы я с этим не сталкивалась. Эта реакция возникала у меня в самых разных условиях и ситуациях. Например, я осознала, что мое чувство отчаянной фрустрации при столкновении с черствым, отрезанным от других аспектом моего отца, было поразительно похоже на то, что я чувствовала, ожидая дачи показаний в зале суда: беспомощной и невидимой. Таким образом, история жизни и смерти Альберта послужила для меня мостом между индивидуальным и коллективным определением психопатии. Как только я начала думать о психопатии как о характеристике, валентность которой распределяется по континууму, я начала замечать поляризованное мышление и чувствование более универсально, не только внутри самой себя, но и в моей работе, и в мире.

            Как я уже отмечала в предисловии, в этой книге я сосредотачиваюсь на феноменологии, качественном аспекте психопатии, который заключается в ощущении, что что-то глубоко внутри просто отсутствует. Это отличается от изучения причин психопатии. Любое количество теорий частично совпадает с некоторыми из этих наблюдений, но архетипическая часть – это совсем другое дело. Теория привязанности, например, рассказывает историю того, как этот разрыв происходит в раннем детстве. Возможно, легче сказать, что у нас было травматичное детство, чем признать, что в человеческом сердце есть что-то темное, что является одной из предпосылок Юнга. Как он заявил в «Воспоминаниях, сновидениях, размышлениях»: «Насколько мы можем судить, единственная цель человеческого существования – зажечь свет во тьме простого бытия». Мы испытываем это явление психопатии по-разному, и оно влияет на нас в разной степени. Моя цель в меньшей степени состоит в том, чтобы создать новую теорию, а скорее в том, чтобы описать психопатию с точки зрения моего опыта и перспективы, субъективно и объективно, в других людях и в самой себе: исследовать, каково это, когда я нахожусь в том месте внутри себя или когда я ощущаю его с другими. Когда я сталкиваюсь с психопатией, это как если бы я могла вечно изливать любовь и ничто не смогло бы заполнить дыру.

          Так, мое мышление, мои исследования и написание этой книги перешли от криминалистического к личному, юнгианскому /академическому подходу и развились оттуда, включив примеры новой концепции континуума и того, как мы справляемся с психопатией лично и культурально, во времени и контексте. Затем я сосредоточилась на рассмотрении того, как мы могли бы исцелить этот разрыв в психике – и почему нам следует это делать, индивидуально и коллективно.

          Я осознаю потенциальную опасность предоставления личного материала для исследования случая. Моя главная цель при этом – проиллюстрировать психопатию с точки зрения ее генезиса изнутри. Мой личный опыт является ядром, из которого возник основной тезис этой книги: психопатия выходит за рамки чисто патологической сферы и существует как некий континуум. В каждом из нас дремлет некоторая степень неассимилированной психопатии.